Первый звонок
…да, фигура уже далеко не та, ну и что, какая чушь. Нет, не чушь, конечно, но сейчас в тебе есть другое – то, что легко приподнимает из-за стола в любезном полупоклоне напыщенных начальников и заставляет мальчишек на форуме, пообщавшись с тобой пару дней, застенчиво постить фейком на третий: «Мечтаю познакомиться со зрелой женщиной…» (дурачок, хоть бы мыло сменил… Или это он нарочно не сменил, засранец? Стоп-стоп-стоп, ну-ка, ну-ка, ну-ка… а впрочем, ну его); и сумки, которые сейчас валяются на заднем сиденье - это пока ещё просто ненапряжный шоппинг, а не козырный аргумент в жалобах о трудной женской долюшке.
Пока ещё.
Пока.
И тебя совсем не удивляет, когда рядом тормозит иномарка – да как же ей не остановиться – но, когда ты осознаёшь, кто за рулём - нет, сердце не ухает вниз, как когда-то, но колебаний никаких – на дачку? тут, около МКАД недалеко элитный посёлок – посидим – поговорим? – да конечно же. Да, конечно. Нет, конечно же, не за этим, но, конечно же, - да. А впрочем, как знать.
Пусть толстый и лысый - он и раньше был склонен к полноте – но такой у тебя был только один. И, если и есть в тебе сейчас что-то – взгляд, повадка, чёрт-те-что – то ты научилась этому у него, пожалуй. Или не научилась, просто это само вызрело, когда ты слышала его блестящие остроумные речи и подыгрывала вторым номером и когда разговор переходил на подобную кошачьему урчанию низкую ноту прищуров, улыбок, недомолвок, жестов, а потом и вовсе в инфразвуковую стадию, когда само его присутствие заставляло тебя кончать и ты мчалась в ванную менять трусики…
А чего это он так потеет?..
…Стоп, стоп, приехали. Хм, а дачка ничего, угу. ТипО дачка, нихуясе, надо ж стока где-то украсть, да собственно, какая разница. Ого, сколько пива выгрузил. Хм. Ну, поговорим же, наконец? Да, ты молодец, молодец, хороший хозяин и дачка у тебя хорошая и банька, ну, давай ещё раз похвалю. Но сколько ж можно про баньку-то тереть? Расслабился совсем, обвис на стуле и потеет. Блять, что ж он так потеет? И про баньку. Да всё уже ясно про твою баньку… Ёпс… Ах, вон оно что… Нет, помыться не хочу. Поговорить с тобой хотелось бы, глаза увидеть снова... Нет, меня моя ванна вполне устраивает.
Он поднимается на ноги и ты слышишь, как в нём переливается пиво. Он продолжает про баньку. При слове «ба-а-а-нька» глазки становятся маслеными. И это потеющее вместилище пива болтается то справа, то слева от тебя, гладит по головушке, время от времени прижимаясь гениталиями то к левому плечу, то к правому и, наконец, разродившись, блеет: «Э-э-э… Как насчёт минетика?». И ты не понимаешь, почему именно он это делает, ему-то для чего блеять да выканючивать минетик, ведь когда-то было достаточно взгляда, прищура, не то, чтобы слОва – нужной паузы, чтобы неизвестная сила сама бросила тебя на колени в абсолютной экзальтации. Почему же он хотя бы не попытается, если приспичило, сделать так же, ведь мог же? Не факт, что согласилась бы, но для чего ж вот так втупую? Но глаза пустые и масленые, кроме этого в них больше ничего нет. Ничего.
Примерно такое же ты почувствовала однажды, когда июльской ночью под твоим балконом затеяли совокупляться бомжи. Они были пьяны, ничего не получалось, но зачем-то им было надо совокупиться и вот они пытались. Бомжиха уже полчаса, спустив трусы, стояла раком, опершись ладонями о колени. Она устала, но переменить позу было ещё ленивей, поэтому она терпеливо стояла и материлась на бомжа, который никак не мог привести себя в готовность, а бомж ругался на неё. Всё это напоминало трудную, мучительную, но необходимую по показаниям медицинскую процедуру, нечто вроде постановки клистира в тяжелом случае непроходимости кишечника.
И ты подумала о том, что человек умирает постепенно и начинает умирать гораздо раньше физической смерти - сначала умирает Женщина, потом личность, а потом уж тело. И Женщине умирать труднее всего, потому что умирание происходит на твоих собственных глазах и ты это состояние осознаешь и ты его постепенно проживаешь день за днём и что по-настоящему «почувствовать» смерть можно только когда в тебе умирает Женщина, потому что, когда распадается твоя личность - это видят только окружающие, а ты не замечаешь и считаешь себя все такой же отличной, а когда умрет тело, то ты этого уже и вовсе не ощутишь, а если и ощутишь, то потом всё равно не прочувствуешь и не оценишь.
Бомжи трудно ворочались в кустах, треща ветками и матерясь, а ты курила, стряхивала на них сверху пепел и думала – какое счастье. Какое счастье, что у тебя пока ещё всё не так, что секс пока ещё не «процедура» и что ты ещё способна запросто кого-то поджечь и тебя ещё способны поджечь и что просто «дыркой» для кого-то ты ещё не стала и что Женщина в тебе ещё жива.
Пока ещё.
Пока.
И вот сегодня тебе совершенно ясно дали понять, что ты уже и есть та самая «дырка». Обыкновенная «дырка», «дыркус вульгарис» или как там её, foramen, и не для какого-нить бомжа, что было бы понятно, а для того, кто более остальных знал и ценил в тебе Женщину. И ты не можешь понять, то ли это он сам уже настолько изменился, что не способен воспринять ничего, кроме «дырок», то ли настолько изменилась ты сама, что воспринять тебя каким-то иным образом уже нельзя.
И, быстро скомкав беседу, ты возвращаешься домой и утешаешь себя мыслью, что, да, конечно же бобик сдох, давно сдох, он уже никакой, должно быть, он просто ехал снимать проститутку, а тут подвернулась ты, вот ему и показалось заманчивым сэкономить. Это он умер - убеждаешь ты себя - это он изменился, это он - потное булькающее пивом ходячее надгробие Мужчине, а сама ты пока ещё жива, пока жива, да… … но верится плохо, потому что мир уже покачнулся и вставать на место не торопится.
И ты идёшь на какой-нить полузнакомый форум (не к себе, конеш, потому что там тебя каждый опознает по стилю и – мир тесен – кто-нибудь увяжет ситуацию с ним, а у него жена, хотя какое тебе теперь дело до него и его жены – да пошли они оба к наиядрёнейшей матери нахуй в задницу – а впрочем, хрен с тобой, живи уже, брателла-пропотелла, спи спокойно - пусть жена не знает).
Ты не знаешь зачем, но почему-то кажется необходимым рассказать кому-то о том дне, когда Женщина в тебе пережила клиническую смерть и ты точно знаешь, что есть тут человек пять, которые тебя поймут - плевать, что им это неважно, что промолчат или выскажутся скупо - но поймут. И отдаешь себе отчет, что ради этого придется перетерпеть искренние советы скудоумных – мол, надо было сразу же у своего бывшего отсосать (и тогда бы он взял себя в руки, занялся физкультурой и снова стал бы – чики-поки – добрым молодцем и вы б опять любили друг друга, жили б долго и умерли б в один день), и заниматься скучным делом - вправлять мозги ебонатам, которые будут называть тебя высокомерной сучкой, не уважающей их – таких отличных, толстых, лысых и потных, и непременно придётся окунать головой в унитаз профессиональных ханжей, не осознающих, что, когда по каким-то причинам приоткрывают личное, то это можно только посмотреть, а лезть самодовольно ковырять пальцем никак нельзя, и не «нельзя, потому что», «а потому, что нельзя».
И умные ведут себя как умные, а скудоумные – как скудоумные, ебонаты – как ебонаты, а ханжи, как им, ханжам, и полагается, - ползут к тебе с проповедью и получают законного пинка в жопу. И всё потихоньку устаканивается. И ты, наконец, рассмеёшься. И всё станет, как прежде. Все на своих местах и всё на своих местах. Жизнь продолжается.
Пусть ты услышала первый звонок.
Но жизнь продолжается.
Пока ещё.
Пока.
Комментарии